Неточные совпадения
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не
понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
— Добрейший
капитан, — сказал Летика с некоторой фамильярностью, вызванной ромом, — не
понять этого может только глухой.
— Простите,
капитан, — ответил матрос, переводя дух. — Разрешите закусить этим… — Он отгрыз сразу половину цыпленка и, вынув изо рта крылышко, продолжал: — Я знаю, что вы любите хинную. Только было темно, а я торопился. Имбирь,
понимаете, ожесточает человека. Когда мне нужно подраться, я пью имбирную.
— Да,
капитан. — Пантен крякнул, вытерев усы аккуратно сложенным чистым платочком. — Я все
понял. Вы меня тронули. Пойду я вниз и попрошу прощения у Никса, которого вчера ругал за потопленное ведро. И дам ему табаку — свой он проиграл в карты.
Илюша же и говорить не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате
понимал это, может быть, лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика.
— Боже сохрани, я ведь
понимаю же. Но Перезвоном его не утешишь, — вздохнул Смуров. — Знаешь что: отец этот,
капитан, мочалка-то, говорил нам, что сегодня щеночка ему принесет, настоящего меделянского, с черным носом; он думает, что этим утешит Илюшу, только вряд ли?
— В Сикарузы! — вскричал штабс-капитан, как бы ничего еще не
понимая.
— Отменно умею понимать-с, — тотчас же отрезал господин, давая знать, что ему и без того известно, кто он такой. — Штабс я капитан-с Снегирев-с, в свою очередь; но все же желательно узнать, что именно побудило…
На вопрос его о штабс-капитане, несколько раз повторенный, одна из них,
поняв наконец, что спрашивают жильцов, ткнула ему пальцем чрез сени, указывая на дверь в чистую избу.
— Тебе,
капитан,
понимай нету, — продолжал он. — Его тоже все равно люди.
— Ничего,
капитан! Тебе виноват нету. Моя назади был. Как тебе
понимай, что моя впереди ходи.
—
Капитан, — обратился ко мне Дерсу, — теперь надо хорошо смотри. Твоя винтовка патроны есть? Тихонько надо ходи. Какая ямка, какое дерево на земле лежи, надо хорошо посмотри. Торопиться не надо. Это — амба. Твоя
понимай — амба!..
— Моя недавно Тадушу пришел, — говорил он. — Моя слыхал, 4
капитана и 12 солдат в Шимыне (пост Ольги) есть. Моя думай, надо туда ходи. Сегодня один люди посмотри, тогда все
понимай.
— Посмотри,
капитан, — говорил он, — как птицы торопятся кушать. Его хорошо
понимай, будет худо.
— Ничего,
капитан, — отвечал он мне. — Удэгей все равно рыба. Шибко хорошо
понимай в лодке ходи. Наша так не могу.
— Его далеко ходи нету. Моя хорошо
понимай. Погоди,
капитан!..
— Кругом люди
понимай. Разве тебе,
капитан, посмотри нету? — спрашивал он меня в свою очередь.
— Моя раньше думай, — сказал он, —
капитан так сиди, — он показал, как сидит
капитан, — кушает, людей судит, другой работы нету. Теперь моя
понимай:
капитан сопка ходи — работай, назад город ходи — работай. Совсем гуляй не могу.
В это время
капитан корабля, отец мальчика, вышел из каюты. Он нес ружье, чтобы стрелять чаек [Морские птицы. (Примеч. Л. Н. Толстого.)]. Он увидал сына на мачте, и тотчас же прицелился в сына и закричал: «В воду! прыгай сейчас в воду! застрелю!» Мальчик шатался, но не
понимал. «Прыгай или застрелю!.. Раз, два…» и как только отец крикнул: «три» — мальчик размахнулся головой вниз и прыгнул.
— Келлер! Поручик в отставке, — отрекомендовался он с форсом. — Угодно врукопашную,
капитан, то, заменяя слабый пол, к вашим услугам; произошел весь английский бокс. Не толкайтесь,
капитан; сочувствую кровавой обиде, но не могу позволить кулачного права с женщиной в глазах публики. Если же, как прилично блага-ароднейшему лицу, на другой манер, то — вы меня, разумеется,
понимать должны,
капитан…
Тот вошел, как всегда угрюмый, но смуглое лицо его было спокойно.
Капитан пощелкал несколько минут на счетах и затем протянул Ивану заработанные деньги. Тот взял, не интересуясь подробностями расчета, и молча вышел. Очевидно, оба
понимали друг друга… Матери после этого случая на некоторое время запретили нам участвовать в возке снопов. Предлог был — дикость капитанских лошадей. Но чувствовалось не одно это.
— Вот в том-то,
понимаешь, и штука, — ответил
капитан просто: — темно, хоть глаз выколи, а он видит, что лохматый и черный… А зажег спичку, — нигде никого… все тихо. Раз насыпал на полу золы… Наутро остались следы, как от большой птицы… А вот недавно…
Калугина еще возбуждали тщеславие — желание блеснуть, надежда на награды, на репутацию и прелесть риска;
капитан же уж прошел через всё это — сначала тщеславился, храбрился, рисковал, надеялся на награды и репутацию и даже приобрел их, но теперь уже все эти побудительные средства потеряли для него силу, и он смотрел на дело иначе: исполнял в точности свою обязанность, но, хорошо
понимая, как мало ему оставалось случайностей жизни, после 6-ти месячного пребывания на бастьоне, уже не рисковал этими случайностями без строгой необходимости, так что молодой лейтенант, с неделю тому назад поступивший на батарею и показывавший теперь ее Калугину, с которым они бесполезно друг перед другом высовывались в амбразуры и вылезали на банкеты, казался в десять раз храбрее
капитана.
Капитан, кажется, его
понял, потому что как бы еще больше приободрился и сделался еще тверже.
Он
понял, однако, что если Дибич послал те же сведения в Варшаву, то благоразумие требовало от цесаревича не покидать Польшу и быть готовым на всякий случай. Он сам со своей стороны должен был поджидать результата полицейских мер, принятых графом Милорадовичем для ареста некоторых заговорщиков и для вызова
капитана Майбороды, за которым граф Милорадович послал своего адъютанта Мантейфеля. От этого
капитана, особенно упоминаемого в донесении Дибича, надеялись получить подробные сведения о заговоре.
— Или теперь это письмо господина Белинского ходит по рукам, — продолжал
капитан тем же нервным голосом, — это, по-моему, возмутительная вещь: он пишет-с, что католическое духовенство было когда-то и чем-то, а наше никогда и ничем, и что Петр Великий
понял, что единственное спасение для русских — это перестать быть русскими. Как хотите, господа, этими словами он ударил по лицу всех нас и всю нашу историю.
Капитан между тем обратился к старикам, считая как бы унизительным для себя разговаривать долее с Вихровым, которому тоже очень уж сделалось тяжело оставаться в подобном обществе. Он взялся за шляпу и начал прощаться с Мари. Та, кажется,
поняла его и не удерживала.
Капитан вытаращил глаза; он даже и не
понял; надо было растолковать ему.
— То есть когда летом, — заторопился
капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак
поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите… (Он всё махал руками.)
— Схожу-с! — повторил
капитан и, не желая возвращаться к брату, чтоб не встретиться там впредь до объяснения с своим врагом, остался у Лебедева вечер. Тот было показывал ему свое любимое ружье, заставляя его заглядывать в дуло и говоря: «Посмотрите, как оно, шельма, расстрелялось!» И
капитан смотрел, ничего, однако, не видя и не
понимая.
— Что я люблю Настасью Петровну — этого никогда я не скрывал, и не было тому причины, потому, что всегда имел честные намерения, хоть
капитан и
понимал меня, может быть, иначе, — присовокупил Калинович.
— Vous etiez en liaison avec lui? [Вы были близки с ним? (франц.).] — спросил Калинович нарочно по-французски, чтобы
капитан и Михеич не
поняли его.
Вы, мой маленький друг, и вы,
капитан, единственные в мире люди, которые, я желал бы, чтоб хоть сколько-нибудь меня любили и
понимали…
— Нет-с, я все
понимаю… — отвечал
капитан.
Капитан совершенно не
понял этого слова, однако не показал того.
Лебедев значительно откашлянулся, или, скорее, рыкнул,
поняв, наконец, к чему клонит
капитан.
–…есть указания в городском архиве, — поспешно вставил свое слово рассказчик. — Итак, я рассказываю легенду об основании города. Первый дом построил Вильямс Гобс, когда был выброшен на отмели среди скал. Корабль бился в шторме, опасаясь неизвестного берега и не имея возможности пересечь круговращение ветра. Тогда
капитан увидел прекрасную молодую девушку, вбежавшую на палубу вместе с гребнем волны. «Зюйд-зюйд-ост и три четверти румба!» — сказала она можно
понять как чувствовавшему себя
капитану.
Тогда же Бутлер сказал: «Черт вас
поймет!»
Капитан Гез собирал нас, бывало, и читал вслух такие истории, о каких мы никогда не слыхивали.
— Ну, так вы
поймете, сэр, что в тот проклятый понедельник, когда я в шесть часов утра вышел наверх и увидал, что паруса на «Джеке» повисли, словно старые тряпки, и сам «Джек», — а «Джек», сэр, был отличный барк, — вставил
капитан, — неподвижно покачивается на зыби, точно сонная черепаха, я был не в духе…
— А потому, что очень даже хорошо
понял, что читал сейчас
капитан.
И, зная это, все
понимали, что все-таки нужно было идти полным ходом, чтобы выручать товарища в беде, и вполне сочувствовали отважному решению
капитана.
Степан Ильич
понял это и благодарно оценил откровенность
капитана и с тонкой деликатностью, как будто не обратил внимания на эти слова, громко проговорил, с ласковой улыбкой подмигивая на Ашанина...
— Отныне никто, слышите ли — никто, не смеет вас наказывать розгами или линьками и бить вас…
Поняли, ребята? — снова спросил
капитан слегка возбужденным голосом.
И все лица словно просветлели. И когда в восемь часов утра вышел к подъему флага
капитан, все с каким-то безмолвным почтением взглядывали на него, словно бы
понимая, что он — победитель вчерашнего жестокого шторма.
Смотр продолжался очень долго. Были и парусное учение, и артиллерийское, и пожарная тревога, и посадка на шлюпки десанта, и стрельба в цель — и все это не оставляло желать ничего лучшего. Матросы, сразу
поняв, что адмирал занозистый и «скрипка», как почему-то внезапно окрестили они его превосходительство (вероятно вследствие скрипучего его голоса), старались изо всех сил и рвались на учениях, как бешеные, чтобы не подвести любимого своего
капитана, «голубя», и не осрамить «Коршуна».
Ашанин, стоявший штурманскую вахту и бывший тут же на мостике, у компаса, заметил, что Василий Федорович несколько взволнован и беспокойно посматривает на наказанных матросов. И Ашанин, сам встревоженный, полный горячего сочувствия к своему
капитану,
понял, что он должен был испытать в эти минуты: а что, если в самом деле матросы перепьются, и придуманное им наказание окажется смешным?
И Ашанин отчасти
понял этот своеобразный характер, сумел оценить его достоинства и до некоторой степени извинить недостатки, и если и не сделался таким влюбленным поклонником адмирала, каким был по отношению к
капитану, то все-таки чувствовал к нему и большое уважение и симпатию.
Тем временем доктор вместе со старшим офицером занимались размещением спасенных.
Капитана и его помощника поместили в каюту, уступленную одним из офицеров, который перебрался к товарищу; остальных — в жилой палубе. Всех одели в сухое белье, вытерли уксусом, напоили горячим чаем с коньяком и уложили в койки. Надо было видеть выражение бесконечного счастья и благодарности на всех этих лицах моряков, чтобы
понять эту радость спасения. Первый день им давали есть и пить понемногу.
Тот хорошо
понял это по нетерпеливому тону
капитана и еще громче и раздражительнее крикнул...
— Деревня ты как есть глупая!.. Потопнуть?! И не такие штурмы бывают, а корабли не тонут. «Конверт» наш, небось, крепок… И опять же
капитан у нас башковатый… твердо свое дело
понимает… Погляди, какой он стоит… Нешто стоял бы он так, если бы опаска была…